Удивительно: мы настолько привыкаем к внешнему антуражу, что совершенно серьезно придаем ему качество вечности. Всем известно, например, что Россия просуществует еще сто лет, что Москва и дальше будет очень богатым городом и т.д.



В 90-ые годы я наблюдал странную вещь: из города вполне цивилизованного, гораздо цивилизованней и благоустроеннее, чем большинство российских городов, мой родной Андижан постепенно превращался в какой-то зарубежный и почти средневековый азиатский город. Сперва стало меньше знакомых лиц, меньше русской речи в школах и учреждениях. Затем сократилось вещание российских каналов - до 3 часов в сутки, исчезли российские газеты.



Году к 1997 уже не слышно было даже российской попсы: по телику заунывно голосили местные певцы в полосатых халатах. Русская речь исчезла из обихода почти совершенно: я даже время от времени стал думать на узбекском - когда нужна была какая-то простая фраза или восклицание.



Сам антропологический тип европеоида сделался причиной для насмешек: на меня показывали пальцем дети на улицах, как в какой-нибудь российской деревне - на негра, только злее (ибо терпимость мусульманским народам, как известно, не свойственна). Знакомые русские девушки говорили, что у мужчины ДОЛЖНЫ быть темные глаза и черные волосы. Любопытная система координат: в России меня частно называют брюнетом, там же я считался вполне себе блондином...



Узбекистан вдруг оказался целым миром, замкнутым в себе: исчезли Россия и соседние страны, поездка в Москву стала восприниматься в обыденном сознании как хождение за три моря. Единственная страна, о которой говорилось, были США: с ними Узбекистан дружил, к нам часто ездили американские проповедники из Церкви Христа.